Зареница
Приветствуем Вас
на сайте
"Зареница"

* * * * *
Вы можете оставаться
гостем, но будет
гораздо приятнее, если Вы
войдёте под своим
логином или пройдёте
процесс регистрации.

Славяне, Славянское творчество, Абсурды христианства, Славянская здрава, Славянская кухня, Волшебный язык Славян, Славянская магия
 
ПорталПортал  ФорумФорум  ЧаВоЧаВо  ГалереяГалерея  ПоискПоиск  РегистрацияРегистрация  ВходВход  
Последние темы
» Если родновер (славянский язычник) умер...
Вс 30 Июл - 11:23 автор Кречет

» Рассказы Евгения ЧеширКо
Ср 8 Фев - 17:59 автор Кречет

» Подлинное сказание о зловянах.
Сб 4 Фев - 16:49 автор Кречет

» Фильм "Викинг" .
Ср 11 Янв - 21:00 автор Кречет

» Картины художника Андрея Шишкина.
Вс 1 Янв - 21:59 автор Кречет

» Хлеб-соль и клюква
Вт 29 Ноя - 10:49 автор Кречет

» Калитки с картофельной начинкой.
Вс 30 Окт - 17:34 автор Кречет

» О празднике Хеллоуин.
Вс 30 Окт - 17:29 автор Кречет

» Бигос.
Вс 23 Окт - 17:33 автор Кречет

Поиск по Славянским сайтам
Праздники славян

Поделиться | 
 

 Былички и поверья о полуднице.

Предыдущая тема Следующая тема Перейти вниз 
АвторСообщение
Кречет

avatar

Сообщения : 270
Дата регистрации : 2013-01-03
Возраст : 39
Откуда : Коломна

СообщениеТема: Былички и поверья о полуднице.   Пт 2 Сен - 19:43


В 1901 г. Александр Блок записывает в дневнике: «В Боблове поверье — «она мчится по ржи». Год спустя в юношеском дневнике поэта появляется запись: «Еще вечером за чаем толкнул меня ужас — вспомнилось бобловское поверье». Блок задается вопросом, кто занес в Боблово это поверье, которое он связывает со смертью деда и с обнаруженным трупом неизвестного самоубийцы, как попало в народ «ужасное и глубинное поверье?»
В 1908 г. в статье «Стихия и культура», говоря о сущности народной мистики, Блок пишет: «Они видят сны и создают легенды, не отделяющиеся от земли». Перечисляя эти легенды, он приводит это же поверье: когда ветер клонит рожь, это «она мчится по ржи».
Итак, в начале XX в. в Подмосковье еще жили мистические рассказы о «ней», связанные с цветущей или волнующейся рожью, о страшной нечистой силе, несущей смерть, мор, гибель. Зналио ней не только в Боблове; рассказы о «ржанице», или «полуднице», бытовали у русских, а частично бытуют и сейчас преимущественно па севере России (в Архангельской и Ярославской областях).
О полуднице рассказывали и еще рассказывают и в Сибири, однако там ее образ несколько иной, и она связана преимущественно с огородами, а не с рожью.
Отмечена полудница и в толковых словарях русского языка В. И. Даля и М. Фасмера. В словаре Даля слово «полудница» обозначается как сибирское и раскрывается следующим образом: «Привидение, коим пугают ребят, чтобы они не зорили огородов, что случается именно в общий полуденный отдых взрослого населения: это всклокоченная старуха в лохмотьях с клюкою» . В словаре М. Фасмера слово «полудница» определено как архангельское и сибирское и толкуется так: «Злой дух в полдень во ржи, в полях и огороде, которым пугают детей» (арх.), затем приводятся сведения Даля. М. Фасмер считает, что «сама мифическая фигура является старой», и приводит чешские, польские, верхне- и нижнелужицкие параллели.
Несмотря на несомненную древность и исконность образа полудницы, рассказы о ией в русском фольклоре встречаются значительно резке, чем былички и бывальщины о таких духах природы, как леший, водяной и русалка. Недаром уже в середине XIX в. Л. II. Афанасьев отмечал, что «на Руси сохранились о полудницах слабые и отрывочные воспоминания». Подтверждает это позже и Д. К. Зеленин: «О полуднице теперь в русском народе знают и говорят очень мало». С. А. Токарев говорит о «бледности и бесформенности» образов половых духов, противо¬поставляя их в этом плане «яркому и определенному образу лешего».
Несмотря па малую популярность полудницы в русском репертуаре, нельзя не согласиться с Д. К. Зелениным и М. Фасмером, что «образ этот очень старый». В пользу этого говорит и широта ареала распространения поверий и рассказов о полевом духе женского рода, связанного с полднем и враждебного людям.
Прежде чем выяснять межэтнические связи русских представлений о полуднице и искать типологические параллели к рассказам о ней, следует установить доминантные черты в ее облике и функциях.
«Полудница,— писал Д. К. Зеленин,— это полевой дух, представляемый в виде высокой девицы, одетой в белую блестящую одежду»: она «стережет хлеб в поле и в полдень бывает видна на межах». Примерно такой же образ полудницы давал несколько ранее С. В. Максимов: «В Ярославском Пошехопье знают особого духа «полудницу»: красивую высокую девушку, одетую во все белое. Летом во время жатвы она ходит по полям ржи и, кто в самый полдень работает, того берет за голову и начинает вертеть, пока не натрудит шею до жгучей боли. Она же заманивает во ржи малых ребят и заставляет их долго блуждать там. Здесь, очевидно, народное поверье сливается с наивной деревенской моралью, придуманной для острастки ребят». Видимо, в силу малой распространенности поверия о полуднице Максимов эти сведения дает в примечании к главе о полевике.
Очень скупо и бегло о полуднице говорит и Е. Г. Кагаров: «Народ верит также в существование «полудниц», красивых высоких девушек, одетых во все белое». Он отмечает, что любимое их время — полдень, что живут они в хлебе и «нередко поражают людей во время уборки хлеба солнечным ударом» .
Не случайно в высказываниях о полуднице настойчиво повторяется такая деталь ее облика, как белые одежды. «Белый цвет, — писал В. Я. Пропп, ссылаясь на специальное исследование о значении белого цвета в народном восприятии И. В. Негслайна, — цвет потусторонних существ».
Источником суждений о полуднице для исследователей XX в. послужили прежде всего сведения, опубликованные П. С. Ефименко и С. И. Гуляевым.

П. С. Ефименко в связи с публикуемым им заговором от полнощницы писал: «Есть и полуденицы, действующие, как само имя показывает, в полдень». Он сообщает, что полудницей стращают детей: «Ужо тя полудница съест». В редакционном примечании к этим сведениям приводится высказывание члена Комитета Михайлова: «Полудница, по понятиям народа, — хранительницаполя с рожью, к ней относятся так: «Полудница во ржи, покажи рубежи, куда побежи». Нам случалось слушать, как пугают детей: «Не ходи в рожь, полудница обожжет». Позже П. С. Ефименко отнес к «категории нечистых духов ягу-бабу и полудницу» и писал: «Полудница есть та же ржица, ржицей называют потому, что живет во ржи; а полудницею — ходит во ржи в полдень» .
Иным образ полудницы предстает в очерках Гуляева, где сведения о ней даются в приложенном словаре: «Полудница — воображаемое существо, представляемое в виде старухи в лохмотьях с волосами, всклокоченными и покрытыми отрепьями. Она охраняет огороды от опустошения детей».
В 90-х годах скупые сведения о народных представлениях о полуднице изредка поступали от корреспондентов Этнографического бюро кп. К. Г. Тсешпова и Русского Географического общества. Среди них заслуживает внимания корреспонденция А. Балова из Пошехонского у. Ярославской губ.: «Из остальных духов крестьянам Пошехонского уезда известны, между прочим, «ржапица» (по другим, «полудница» и «кикимора»). «Ржапица или полудница» ходит в жаркие летние дни в подень по полям, засеянным рожью. Она заманивает с собою в глубину полей малых детей, которые долго блудятся среди высокой ржи, прежде чем выйдут на открытое поле. «Ржаницей» обыкновенно пугают маленьких детей, чтобы те не ходили в ржаные поля и не мяли высокой ржи». Именно эта корреспонденция, очевидно, и была использована С. В. Максимовым в его книге.
Незадолго до революции. Г. Богатырев в Шенкурском у. Архангельской губ. записал следующую былинку: «Не знай,врали, нет ли. На меже траву жала, потом выскочила из межи полудница. «Что, — говорит, — попалась теперь!» И за ей бежать. Она до огорода добежала, опять вернулась обратно эта полудница». Уже здесь звучит сомнение в достоверности информации: «Не знай, врали, пет ли». Эта тенденция крайне характерна для позднейших рассказов о полуднице, информаций, которые лишь изредка выходят за пределы поверья и лишь в незначительной своей части являются былинками или бывалыцинами, т. о. суеверными меморатами или фабулатами.
Таким образом, в нашем распоряжении лишь крайне ограниченный материал. Все же мы можем установить, каковы были представления о полуднице у дореволюционного северного русского крестьянства, какие черты доминируют в ее облике. Это — дух женского рода, связанный с полднем, показывающийся во ржи или в огороде, охраняющий посевы, враждебный людям, особенно детям.

Полудница — не изолированный мифологический образ. Представления о ней входят в систему разнообразных поверий, связанных с полем. Отдельными своими функциями она аналогична прежде всего полевику и является как бы парным его образом, а также вихрю, кикиморе, русалкам, с которыми образ ее иногда совпадает и по внешнему виду. Теснее всего благодаря совпадению функций ее связь с полевиком, сведения о котором территориально распространены несколько шире и выходят за пределы русского Севера. Так, например, в Калужской губ. рассказывают про полевика, «что хозяйничает в поле».
В Смоленской губ. крестьяне считали, что «поля населяют полевики», рассказывали о нем, что он дух злой, насылает нездоровые ветры. Знали хозяина полей — межевого, с бородой из колосьев, и в Орловской губ. Воспитанник Вологодской духовной семинарии Порфирий Крупнов сообщает, что «крестьяне признают существование вихоря, полевиков и овинников». Он же записывает, что «вихорь в летние дни часто гуляет по пожням». Полевика, по его словам, крестьяне представляют молодым мужиком с очень длинными ногами, покрыт он шерстью огненного цвета, у него рожки и длинный хвост, которым он поднимает пыль. Корреспондент сообщает, что «полевик наблюдает за травой и хлебными растениями». Полевики бывают видимы в летние лунные ночи и «в жаркие летние дни, когда воздух бывает сильно раскален». Там же считали, что полевик изобрел пиво и вино. Обычно «заслуга» эта приписывается черту.
Корреспондент Телишева сообщает быличку, записанную в Новгородской губ. о полевике, которого видела крестьянка, пошедшая искать коров, не вернувшихся со стадом. С поля подул сильный ветер. «Как оглянулась на поле и вижу, стоит кто-то весь в белом, да и дует, так и дует, и свищет. Я испугалась и про коров забыла, убежала скорее домой. Алена говорит: «Коли в белом — значит, полевой ото».
Знаменательно, что доказательством того, что рассказчице привиделся именно полевик, является белый цвет его одежд, т. е. одна из примет и полудницы. С полевиком полудницу роднит не только связь с полем, по и представления о нем как о враждебном человеку хозяине полей, связь его с ветром, вихрем, «блудом» (от глагола «блуждать») и даже белый цвет одежд. Ото дает основание рассматривать полевика и полудницу как две ипостаси — мужскую и женскую, единого представления о полевом духе. Учитывая это, надо все же рассматривать эти образы раздельно, ибо каждому из них свойствен особый комплекс доминантных признаков.
Не меньше точек соприкосновения у полудницы и с русалками, на что в свое время обратил внимание Д. К. Зеленин. Русалки, как и полудницы, резвятся в цветущей ржи. Подмосковная крестьянка вспоминала, как ее мать в жаркий день видела во ржи русалок в белых холщевых рубашках с широкими расшитыми рукавами. Рассказывают, что русалки перевертывают и откручивают головы своим жертвам, похищают детей. Полудницы иногда, подобно русалкам, губят пойманных ими людей тем, что безжалостно щекотят их. Как у русалок, так и у полудниц длинные распущенные волосы.
В записях студентов Иркутского пединститута мы находим такой, совпадающий с описаниями русалок, портрет полудницы: «Обросшая женщина, косы по задницы, груди большие, красивая по себе, но только косматая и волосы будто бы на грудях есть». Студентка 1-го курса того же института передала рассказ своей матери о том, как дед ее видел, сидевшую па дереве полудницу, которая при виде его прыгнула в воду. На вопрос о том, в чем ее односельчане видят различия между русалками и полудницей, девушка сообщила, что «полудница типа что-то русалки. Она живет в воде. У нее такие длинные волосы всегда. Но русалка какая-то симпатичная. Вот говорят: «Ты как русалочка». У нее волосы причесаны. А у полудницы волосы распущены, неаккуратная вся».
Информатор подчеркнула, что о полудницах у них много рассказывают, вместе с тем образ полудницы в ее информации настолько утерял свои доминантные черты, что она сообщила, что полудницы зимой бывают на проруби и при виде человека бросаются в воду. В данном случае можно не столько говорить о близости образа полудницы к образу русалки, сколько о том, что и те, и другие, очевидно, в силу забвения старых поверий обозначаются одним и тем же именем и легко заменяют друг друга.
Отдельными чертами, в частности распущенными волосами, образ полудницы совпадает с представлениями о ведьме, которая «может, вылетев в трубу, лететь в поле, там с распущенными волосами она вершит в самую полночь с чертями и прочей нечистью разные свои дела и делишки». Все эти информации говорят о том, что имя полудницы механически прикрепляется к женским мифологическим персонажам, причем в информациях не сохраняются такие ее существенные черты, как связь с полем и с полднем.
Подобная размытость первоначального мифологического солярного образа особенно характерна для записей последних лет, т. е. для информаций, которые явно спровоцированы вопросом собирателя. Сбивчивость, скомканность современных рассказов о полуднице объясняется тем, что они активно не живут в устном репертуаре и их с трудом вспоминают для записи, в угоду собирателям старательно восстанавливают в памяти рассказы, слышанные в детстве от стариков. Рассказы эти взамен мифологической интерпретации приобретают «исторические», рационально объяснимые черты: полудниц связывают с древней чудью, беглыми ссыльными и каторжанами. Вместе с тем ряд черт образа полудницы (женский пол, связь с полем, с огородом, враждебность к детям, распущенные волосы) сохраняется и в этих поздних версиях, что дает нам право связывать их с древней мифологической традицией.
Наиболее близки из числа записей последних лет к старым поверьям и рассказам о полуднице тексты, записанные в 1970 г. на р. Пипеге Г. Я. Симиной. Например: «Преже-то ходили полудницы; щокотом защекотя(т) до смерти, татонька все рассказывал. До полудня они ничего не сделают, а с полдня с пожни уходить домой. Как жнут рожь, так полудницы-то сидят, скокоркаются все, руки-ноги эк вот складут. Теперь полудницы стали куда-то деваться, давно уже их нету. Тата в глаза-то не видывал их, а старухи-то жнут, так видали».
В информациях, записанных студентами МГУ в том же году в Холмогорском районе, уже утеряна такая существенная черта полудниц, как ее связь с полднем. Информаторы считают, что полудницы ходили по ночам, от них закрывали ставни. Вспоминают, что полудницы ходили в поле, щекотали свои жертвы. Однако, «если кто в поле работает, того по трогали». При этом все информаторы ссылаются на слышанные ими рассказы стариков, подчеркивают, что видели полудницу очень давно («Это еще в первом веке было»), пытаются в ответ иа расспросы собирателей рационалистически объяснить появление полудниц: «Здесь много ссыльных было. Может, они выходили». Или же: «Сказывали, что полудницы — это чудь, когда стали их новгородцы угонять, на Пипеге они и появились».
Такой же характер носят записи, сделанные студентами МГУ в 1971 г. в Пинежском районе. В одной из них о полуднице говорится как о женщине, жившей в древние времена: «Полудница людей горбушей косила. Умница, хитрая женщина. Полудница лежит до двенадцати часов, потом идет людей косить. В двенадцать часов все убегают домой. Она была женщина с длинными волосами, в годы пращура жила. Окошки в то время были маленькими, со ставнями. В полночь, у кого не были закрыты ставни, полудница разбивала стекла, а если кого встречала на улице, косила его. Зимой ее нету, а летом в кустах лежит. У них и одежда прежняя, домотканная. Их дикарями звали, к ним никто не ходил, кроме писарей и судей. Это рассказывал один старик Семей. Его родители помнили полудницу».
В рассказах о полуднице, записанных в последние годы студентами Иркутского университета, в образе полудницы подчеркивается черта, отмеченная еще С. Гуляевым: ею, пугали ребят, чтобы они не лазили в огород. Все информаторы в один голос уверяли собирателей, что слышали эти рассказы в раннем детстве от дедов и бабушек. Вспоминали они эти рассказы, несомненно, в ответ на целенаправленный вопрос собирателя: «Не-е, ничё не знаю о полудницах об этих... Ими же раньше детей пугали. Если там ее не слушают, вот и говорят: «Полудница придет». Будто девки такие ходили и детей таскали. Это вот детей пугали раньше. Только это все неправда, все неправда! Не верьте, девчонки!»
В поздней сибирской традиции в облаке полудницы твердо сохраняется образ, отмоченный еще С. Гуляевым— образ страшной взлохмаченной старухи, сторожащей огороды: «Полудница — она в огороде сидит. Сначала малышка. черпая, как кошка. А потом растет, растет — и до самого неба. А волосы-то длинные, целые. Если пойдешь в огород, она тебя схватит. Это мама моя сказывала, еще когда я девчонкой была, ну годов восьми» .
То же и в другой записи: «Мне еще в детстве бабушка все говорила: «Не рви редиску одна. Если пойдешь без меня, тебя полудница поймат!» Я говорю: «Но и чё будет? А на кого она похожа?» А она: «На ведьму, на старуху» - Описывала ее внешность, что у нее ни зубов, ничего нет, древняя старуха».
Обыкновение пугать ребят «полудницами», что бы они не лазили в огород и не рвали зелень, сохранилось и по сей день во многих селах Читинской области, несмотря на то что представления о полуднице и ее функциях, как правило, самые смутные: «Ну вот, чтобы горох поспелить, а ребятишки ведь тащат ого, сладко ведь... Дак вот, чтобы их напугать, ложат шубу туды ко грядке, что дескать вот полудница-та, а что такое полудница, я и теперь не представляю».
Крайне характерен для современного бытования поверий о полуднице, переставших быть поверьями, рассказ А. К. Колегова 1896 г. р. о том, как он пугал полудницей своего внука: «Полудницей, знаете, детишек у нас пугали. Если по до времечка (или не созрело чё там: горох, огурцы) — вот их пугали. Девочек, мальчиков — озорников этих. «Не ходите! Во-он там, в огороде-то полудница!» — «Да как полудница?» — «А во-он, вон! Смотрите!» — Они ложно оттуда и бегут, ребятишки. Боятся полудницы... А полудница — это что-то сверхъестественное, страшно как-то. Не шибко злая, но озорников наказывала, которые преждевременно рвут овощи. А вид у нее, стало быть, под вид бабы-яги. Как баба-яга страшна! Я Сережку напугал. Он, значит, все в огород лезет, внук-от. Ну, рвет, рвет... А мне и потом моя жена говорит: «Сережка вот в огород, в огород. Справу с ним никакого нету». А я потом дожжевой плащ взял, выворотил, шапку каку-то стару надел, взял палку толсту. И вот она поднесла его к воротцам-то: «Вон там полудница». А я оттуда вышел, старый-то пес. Дак ить он аж затрясся. Она мне тожио кричит: «Брось все это. Напугали парнишку-то». Я и бросил. И с тех пор покаялся пужать ребятишек».

Итак, как правило, перед нами не былички, не момораты или фабулаты и даже не поверья, а лишь «свидетельские показания» о том, что в старину бытовали рассказы о полуднице, что в устах стариков жили поверья о ней.
Несколько ближе в жанровом отношении к быличке следующая информация: «Жали. Было это со старухой. Время-то солнце уже склоняется вот эк уж, с поля уходи — полудницы. Полудницы тут угонят, защекотят, порешат человека. И вот, говорили, одна женка на Пузовочке у нее жала. Жала да поглядела — никого ноту: «Дай еще снопа нанесу». Рано снопа не донесла — прилетела полудница, ее и схватила щекотать. Щекотит вот она насмерть. Вот хот, или меня до тех пор, пока до смерти не защекотит. А вниз повались — отступится».
Былинка о полудзеннике, перекликающаяся с рассказами о полуднице, записана в 1975 г. и в Полесье: женщина, копавшая картошку, вдруг увидела страшного черного человека. Она кинула тяпку, хотела закричать, бежать, по не смогла. Спаслась она тем, что произнесла: «Господи, помоги». Когда она рассказала о случившемся с ней матери, та сказала, что ото был полудзенник, и прибавила, что по полудни ходят умершие нечистой смертью. И в той, и в другой быличке ощутимая связь не только с представлениями о полевике, но и о русалках — заложных покойниках, враждебной человеку нечистой силе, щекочущей свои жертвы.
Поскольку в сравнительно многочисленных записях былинок последних лет сведения о полуднице крайне смутны, неопределенны, частично утеряли свои доминантные черты и, как правило, добыты искусственно, т. е. целенаправленными вопросами собирателя, они могут рассматриваться только как рудименты, доказывающие наличие в недавнем еще прошлом русских поверий и рассказов о полуднице.
В пользу древности этого образа русской мифологии говорит общность его с представлениями о полевых духах других славянских народов, в поверьях которых обнаруживается при наличии ряда локальных деталей весь комплекс доминантных черт русской полудницы (женский пол, солярный характер, связь с полднем, враждебность к людям, в частности к детям). Совпадает и характер позднейшей трансформации образа от верования к средству воспитательного воздействия. Наконец, совпадают берущие начало от обозначения полудня и имена этого полевого духа в поверьях, меморатах и фабулатах разных славянских народов: чешская polednice, польская poludnica, przepolndnice, polnd- niowka, серболужицкая pripoldriica, словенская polndnica, словацкая polednice.
Все это дает полное основание считать, что русская полудница, о которой еще и сейчас помнят в Архангельской обл. и Сибири, — древнее общеславянское мифологическое существо. Прав был А. Н. Афанасьев, подчеркивая общеславянскую сущность полудницы. Приводя весь комплекс доминантных черт этого общеславянского полевого духа, он писал, что, по мнению лужичан, в пыли вихрей летают женские мифические существа , что лужицкая полудница «является на поля допрашивать женщин, как должно обрабатывать лен, и тем, которые не сумеют дать ей ответа, свертывает шеи». Он указывает, что не менее опасна и чешская полудница: она бродит по нивам в полуденное время и подменивает оставленных без присмотра детей. Недаром детям грозят: «Вот придет полудница и возьмет тебя».
Славянская полудница, по свидетельству собирателей, — существо противоречивое, как и другие духи природы. О ней рассказывают много страшного, но она делает порой и добро. И. И. Срезневский, суммируя сведения о серболужицкой приполднице, пишет, что это высокая прекрасная девушка, она выходит в жару около полудня, завернута в белое, расчесывает волосы, поет, расспрашивает жниц: рассердившись, сворачивает жертве голову. Он сообщает, что жниц, оставшихся в неурочное время работать в поле, в шутку спрашивают: «Разве не боишься, что нападет па тебя приполдница?» .

С поверьями о приполднице у лужичан связаны многие запреты: не сеять в полдень, не оставлять в полдень детей одних в поле и др. Сообщая эти запреты, рисуя портрет приполдницы — высокой стройной женщины в белой одежде,— В. Шуленбург сообщает поверье, что если в поле встретится приполдница, надо, чтобы спастись от нее, до 12 часов рассказывать ей о чем-нибудь одном. Именно этот образ красивой и вместе с тем коварной женщины в белых одеждах запечатлен на картине сербо-лужицкого народного художника Мартина Новака «Prepoldnica a Wochosanka» .
О славянской демонологии, связанной с полем, существует огромная литература, частично указанная выше. Сведения о славянских духах поля суммированы в работах французского исследователя Роже Кайуа. Нельзя не согласиться с его утверждением, что у разных славянских народов образ полудницы в основных его чертах крайне константный, единый и разнится только в малозначительных деталях. Он справедливо полагал, что славянские материалы убедительно показывают, что «единые мифологические представления, связанные с полднем, развивались в каждой социальной среде, принимая локальные особенности в зависимости от климатических условий, уровня цивилизации и традиции».
Р. Кайуа подчеркивает особую активность славянских полуденных духов в жаркое время года и дня, сообщает, что они охраняют поля и враждебны детям.
Появление последнего мотива он объясняет тем, что полдневный жар вреден для детей, этим же объясняются запреты работать в поле в полдень. Что же касается мотива похищения детей, то, по мнению Кайуа, он привнесен в славянские поверья о полевых полдневных духах чужеземной традицией. Что касается русского фольклора, мотив этот, связанный с представлениями о лешем, русалках, черте, мог легко прикрепиться к полуднице, поскольку он характерен для нечисти в целом.
Связь полдневных духов с вредоносным вихрем, по мнению Кайуа, встречается только у чехов и изредка — у поляков. Однако она наблюдается, как мы имели возможность убедиться, и в русских поверьях.
Заслуживают внимания наблюдения Кайуа над трансформацией поверий о полуденных духах; при исчезновении веры в мифологические существа их образ используется как средство педагогического воздействия. Аналогичный процесс, как указано выше, имеет место и на русской почве. Интересно, что при этом, как отмечает Кайуа и как мы видим на примере сибирской традиции, славянская полудница утрачивает свой солярный характер и характеризуется как страшная безобразная старуха.
Кайуа считает органичными в образе полудницы эротические мотивы, причем связывает их с античными истоками представлений о полуденном божестве. В русском фольклоре эти мотивы связаны преимущественно с образом русалок, которые лишь па основании связи с цветущей рожью входят в круг поверий о полуднице.

Итак, мы убеждаемся, что при известных локальных различиях у славян едина не только сама модель мифологических солярных женских образов, связанных с полем, но и их историческая трансформация в «буку», в существование которой уже не верят взрослые, по которой по традиции пугают детей до настоящего времени. Даже переодевание с этой целью стариков, т. е. использование маски полудницы, совпадает в нашей северной деревне и в Праге. Приведенные примеры и наблюдения собирателей и исследователей достаточно убедительно говорят о том, что перед нами единое древнее общеславянское поверье, варьирующееся лишь в отдельных деталях, но по существу меняющееся не столько в традиции разных народов, сколько во времени.
Если мы с достаточными основаниями можем в отношении славянских народов говорить о едином праисточнике представлений о полуденном божестве, то несколько по-иному дело обстоит с взаимоотношениями русских поверий о полуднице и мифологией угро-финнов. В славянских поверьях полудница предстает как опасное, страшное, смертоносное существо, несущее гибель, недаром А. Блок говорит об «ужасе», который возбуждает в нем услышанное в Боблове поверье «Она мчится по ржи». Это солярный дух, воплощение губительного солнечного удара. Б системе угро-финской мифологии оно прежде всего мать-ава, хранительница поля. Именно тот образ рядом своих функций и прежде всего связью с цветущей рожью близок к славянским полудницам.
Покровители и хозяева поля постоянно упоминаются в мордовских моляпах, свадебных и календарных обрядах. «Наиболее резкие отпечатки язычества, — писал этнограф. Масленников, — сохранились в верованиях мордвы. Они еще знают Пакся-аву, или полевую старуху». Н. Масленников установил, что каждая деревня имеет свою Пакся-аву, свою хранительницу поля, она безвредна для человека до Семенова дня (17 августа), после которого ее следует остерегаться. Он сообщал, что во время жатвы при ночевке в поле перед сном молятся богу и Пакся-аве .
У эрзи еще недавно существовал обычай оставлять в поле некоторое количество колосьев и, связав их, класть в середину дар Розь-аве, т. е. покровительнице, хозяйке ржи. И. И. Смирнов сообщал, что мокша и эрзя в равной степени убеждены в существовании особых «хранителей» возделанных человеком полей. Таковыми он считает у мокши Паксязыр-аву, у эрзи — Паров-аву. По представлениям вятских черемис, поля бережет полевой дух Кавн-Юмо.
Помимо этих, достаточно далеких от русской полудницы, представлений о хозяевах поля (очевидно, исконном слое в угро-финских верованиях), в них обнаруживается и другой пласт верований, образная система которых более близка к славянским полудницам. Так, например, у пермяков II. И. Смирнов обнаружил рассказ о Бун-шорике, которую он, имея на это основания, прямо назвал полудницей: «Период цветения ржи представляет собой у пермяков время деятельности Бун-шорики, полудницы. Она расхаживает по межам и волнует цветущую рожь». «И былое время, — сообщает он вслед за этим, — пермяки в полдень забирались в избы, закрывали окна кошмами и сидели тихо. Детей не выпускали на улицу, у баб, которые выходили колотить холсты, десятник отбирал их».
О пермяцкой полуднице писал и В. М. Янович: «Православный пермяк верует в множество других второстепенных духов. В поле живут полудницы». Он дает и описание полудницы: «Полудница по виду — здоровенная баба, всегда одетая в вывороченную навыворот шубу. Ровно в полдень она выходит из земли позавтракать, и тогда ей не попадайся: в припадке злости она может съесть всякого, в остальное время она — существо безобидное».
О близости к русской полуднице некоторых представлений угро-финнов о богине, живущей во ржи, говорят и зырянские материалы конца XIX в.: В. В. Кайданский упоминает зырянскую «богиню, живущую во ржи и охранявшую ее», по имени «полбзиича». «Теперь, — пишет он,— вера утрачена» и добавляет, что боятся ее только дети, старики же считают, что она ушла куда-то, рассердившись на маловерие. Имя богини «полозиича» (nonoflninja) в словаре П. Савваитова переводится как полудница, «которая, по мнению зырян, живет во ржи» . Все это дает основание принять точку зрения Н. С. Трубецкого, усматривавшего в мифологии угро-финских народов, в частности в мифе о богине, ходящей в полдень по полю и вступающей в разговоры со жницами, влияние славянской полудницы.
Склонен констатировать славянское влияние на поверья о так называемых растительных демонах и эстонский исследователь О. Лоритс, считающий, что именно в этом разряде эстонских поверий особенно ощутимо влияние чужой мифологии. Он, с одной стороны, устанавливает наличие немецкого влияния в поверьях Западной Эстонии, а с другой стороны, ставит вопрос: не является ли русская полудница прототипом одного образа восточноэстонских поверий, а именно — «ржаной девушки», которой в период цветения ржи следует бояться в полдень? Учитывая сложность генетических связей эстонской мифологии с поверьями приволжских и пермских угро-финнов, Лоритс отмечает бесспорное влияние на последние русских поверий.
Таким образом, соответствия некоторых угро-финских и русских версий о духах поля, в частности о полдневных женских духах, объясняются не только общетипологическими предпосылками, но и конкретным славянским влиянием на мифологию ряда угро-финских народов.

То же можно сказать, если сопоставлять русские поверья с немецкими поверьями и суеверными меморатами о духах, связанных с полем или солнцем. Лишь часть из них крайне близка славянским поверьям, что давало основания ряду исследователей считать их «онемеченными» славянскими представлениями о полуднице. Первые сведения о немецкой «ржанице» относятся к XVII в., рассказы о ней (Roggenmuhme) неоднократно фиксировались немецкими собирателями и исследователями, начиная с братьев Гримм . Однако, как правило, эти рассказы не несут в себе всего комплекса доминантных признаков, которые мы наметили как характерные для славянских поверий о полуднице.
Отдельные соответствия русской полуднице мы находим в литовском и латышском фольклоре. В литовских преданиях они обнаруживаются в образе Pietu rene — полуденной женщины и в образе Balia mergele — белой девушки. Полного же соответствия полуднице в литовском фольклоре пет. В каталогах народной прозы (в каталоге И. Балиса 1931 г. учтено 16 000 текстов, в новейшем каталоге Б. Кербелите — свяше 35 000) отмечено лишь четыре предания, связанных с жнивьем. Так, в 1902 г. в Вилковишском у. записана следующая информация: «Когда я был маленьким, рассказывали о бабах из ржи (Ragru bobes) и пугали ими детей» (LMD, 1, 336/4).
В Тракайском у. в 1910 г. записана следующая, достаточно далекая от русских поверий быличка: Ионас Микалаускас иПятрас Скарнявичус пасли быков накануне св. Ионаса, в полночь они увидели — по ржи бежит женщина с распущенными волосами, в одной рубашке; они стали ее ловить, но не смогли поймать; начали бросать в нее топорами — рогана (т. е. ведьма) похватала топоры и спряталась во ржи; утром не нашли ни ведьмы, ни топоров (LMD, 1, 209/2).
Остальные два поверья касаются последнего снопа и засевания холмов и описывают происки коварной Лауме. Связывать их с полудницей нет оснований.
На латышские (довольно далекие и порой произвольные) соответствия русской полуднице указывал В. Маннгардт в статье о латышских солнечных мифах. В книге А. Анцелане мы находим рассказы о призраках, среди которых встречаются и красивые девушки, которые, как правило, являются в полночь и лишь изредка — в полдень. Предания эти связаны с рассказами о кладах и провалившихся замках, т. е. входят в совершенно иную повествовательную систему, чем поверил о полуднице. То же можно сказать о латышских песнях, в которых поется о матери полей, которая заботится об обильном урожае и антро-поморфном полевом духе Юнисе, именем которого называют последний сноп, а также зерно-двойчатку.
Латышские и литовское предания настолько далеки от русских поверий о полуднице, что на их основании можно только лишний раз констатировать широкий ареал существования поверий, связанных с солнцем и полем, по не говорить об общности их с русскими повериями о полуднице. На это даже меньше оснований, чем в отношении к немецким поверьям. Немецкая Roggen muhme прочно связана с полем, она властна увеличить урожай или погубить его. Будучи бездетной, она охотно играет с детьми и даже похищает их, особенно младенцев, положенных на межу. Ею пугают детей. Однако она ire носит столь ярко выраженного солярного характера, как славянская полудница, и не связана столь неразрывно с полднем. Очевидно, и здесь не может идти речь об общем первоначальном источнике, который мы имеем право предполагать в традиции разных славянских народов.
Нет оснований предполагать и прямое взаимодействие между немецкими и русскими преданиями, подобно тому, как между немецкими и эстонскими или немецкими и чешскими поверьями о полевых духах. Таковы же и немецкие предания, записанные в Самарской обл. о «ржаной бабе», которая в прошлые времена оберегала рожь и погубила многих детей, собиравших во ржи васильки. На основе подобных рассказов поэт Густав Мюллер (1868—1938), автор многочисленных баллад и песен в народном стиле, создал популярную балладу «Die Roggenmuhme» о ребенке, погубленном поцелуем «ржаницы». Нельзя не вспомнить аналогичную знаменитую балладу К. Я. Эрбена.
Предания о «ржаной матке» входят в единый цикл немецких суеверных рассказов о духах поля, в которых фигурируют также полевик (Kornmannl), ржаной страх (Roggenschreck), ржаной волк (Roggenxvolf), а также женское существо (Schmarkemveivl), которое охраняет от детей луга. Множество таких рассказов было записано в свое время в Померании. Сравнительно недавно многочисленные рассказы о немецких полевых духах были опубликованы Ульрихом Венцелем. Среди них и рассказ о синей, как василек, ржанице, которая градом уничтожила посевы скупых хозяев.
Ареал распространения представления о солярных полуденных духах (daeinonium meridianum) мужского и женского рода крайне широк. Он охватывает всю Европу Духи полдня отмечены также в африканских и юго-восточных азиатских традициях. В связи с этим нельзя установить генетических связей этих традиций или их взаимодействия, а можно говорить лишь об очень общих типологических соответствиях русской полуднице в мировом масштабе, при этом, если под типологией в широком смысле понимать, как предлагает Б. И. Путилов, «закономерную, обусловленную рядом объективных факторов повторяемость в природе и обществе, которая обнаруживает себя в предметах и явлениях, в свойствах и отношениях, в элементах и структурах, в процессах и состояниях».
В исследуемых нами поверьях немецкий исследователь Дитрих Грау различает два основных момента: появление в полдень и злобность. Это дает основание для типологического сопоставления крайне широкого материала.
Целесообразно сужение круга этих сопоставлений и привлечение лишь тех параллелей, которые совпадают с образом русской полудницы во всем комплексе его признаков. Таковы, с одной стороны, поверия о полдневном духе поля женского рода, бытующие в славянской мифологии, и, с другой стороны, поверия, известные угро-финским народам и частично — немецкой традиции. Межэтническая общность русских поверий со славянскими объясняется генетическими предпосылками, общность же их с угро-финской и немецкой мифологией в ряде случаев вызвана влиянием, подготовленным и поддерживаемым типологическим соответствием не только мифологической системы, но и всей фольклорной традиции и духовной культуры в целом.

*************************************************************************************
Э. В. Померанцева. Межэтническая общность поверий и быличек о полуднице.

Вернуться к началу Перейти вниз
 

Былички и поверья о полуднице.

Предыдущая тема Следующая тема Вернуться к началу 
Страница 1 из 1

Права доступа к этому форуму:Вы не можете отвечать на сообщения
Зареница :: Язычество :: Язычество-